Южная ночь.

 

Темнеет даль.

И ночь нас всех укутать рада.

Алеет шаль

Из ярких красок листопада.

 

Какой пейзаж!

Нет, не забыть мне этот вечер,

И голос Ваш,

И Ваши губы, Ваши плечи.

 

Морской прибой.

И капли барабанят в окна.

А нам с тобой

В который раз придётся мокнуть.

 

Ночь нас хранит.

А на часах почти четыре.

Уже огни

Зажглись давно в ночном трактире.

 

Ну что ж, привет.

На том же месте завтра в девять.

Мы тет-а-тет

Привыкли жить,  мечтать и верить.

 

1987.

 

После концерта.

А. Макаревичу.

 

Спасибо Вам за прекрасный вечер

И за искренность в стиле «рок».

Ведь бывают такие встречи

На развилке путей-дорог.

 

Если люди в зале добреют,

Это значит, назло пророчествам,

Ваши песни, поэт, не стареют

И уводят из пут одиночества.

 

А аккорд звучит за аккордом,

Надрывая в душе заплеснины.

И вся грязь в сердцах, словно содой,

Вымывается Вашими песнями.

 

Вам кричат: - Уступи дорогу -

Наигрался, мол, и натешился,

А талантов в России много,

От названий одних – хоть вешайся.

 

Развелись «Миражи» да «Маи».

Им теперь рукоплещут вроде бы.

А всё же сердце не принимает

Сто хитов на одну мелодию.

 

Я Вас слушал – и думал о вечном:

О судьбе, о Боге, о совести,

О любви большой, бесконечной,

О которой слагают повести.

 

Думал я, отчего седеют

Наши мамы каждое лето.

И о том, что мир опустеет

Без такого, как Вы, поэта.

 

1990

 

 

Медленный танец.

Что такое любовь? – я у сердца спросил,

А в ответ – только стук раздражительно-нервный,

Только жар у души, только юная кровь

Побежала быстрей по клокочущим венам.

 

Золотой маскарад зажигает огни,

И исчезли на миг все заботы и страсти.

Боже, как я хочу, чтобы все твои дни

Слились с этой минуты в единое счастье!

 

Мы танцуем вдвоём, позабыв всё вокруг.

Вот, немного смутясь, ты глаза опустила.

И печаль унеслась удивительно вдруг,

И растаяли вмиг злые чёрные силы.

 

Я смотрю на тебя – свет искрится в очах –

Свет далёких планет: тихий, скромный, безбрежный.

И ладони твои у меня на плечах

Согревают теплом удивительно нежным.

 

Изучаю черты дорогого лица,

Тонет тьма в золотом и серебряном глянце.

Забывается всё, и готов без конца

Я кружиться с тобой в этом медленном танце.

 

1988 год.

 

 

*****

 

Порвалась струна гитарная,

Звук нежный вдруг оборвался.

Исчезла любовь угарная,

Которой так любовался.

 

Огонь согревающий, ласковый

Уже затухает медленно.

Любовь моя, повесть-сказка.

Ах, что ты со мною сделала.

 

Мечтаний и грёз страна

Исчезла в тумане зыбком.

Порвалась, как нить, струна.

И здесь уж не до улыбки.

 

Но где-то теплится в душе –

А может быть, может быть всё же.

Ведь Солнце взошло уже.

И утро такое погожее.

 

1988.

 

Прощальная песня.

В. Лукашову.

 

Мы стоим на прощальной линейке.

Как всё в жизни устроено сложно.

Наши годы текут, словно реки.

Русла вспять повернуть невозможно.

 

Детство кончилось, кончились игры.

Десять лет – это много и мало.

Впереди ждёт нас каверзность мира.

Вытри слёзы, тебе не пристало.

 

Но невольно сыреют ресницы,

И туманятся синие очи.

Сердце бьётся взволнованной птицей,

Словно вырваться яростно хочет.

 

Ночь, тюльпаны, рассвет – это будет.

Грянет танго прощального бала.

Этот миг мы с тобой не забудем.

Вытри слёзы, тебе не пристало.

 

1988.

 

 

*****

Дым костра создает уют,

Искры тают в полете сами,

Пять ребят о любви поют

Чуть охрипшими голосами.

 

Не сиделось за партой нам,

Нас звала за собой дорога,

На уроке о стройке БАМ

Мы мечтали с тобой, Серега.

 

Крепко дружба связала нас,

Все мы жили одной судьбою.

И когда говорили: «Класс!!!» -

Это значит – о нас с тобою.

 

Но всё ушло, как растаял сон,

Так скрепим же пожатьем руки,

Будем помнить гитарный звон

И прекрасных мелодий звуки.

 

И пусть сегодня болит душа,

Пусть в горле ком неуёмной жажды.

А жизнь чудесна, жизнь хороша,

И знать об этом обязан каждый!

 

1989.

 

 

*****

 

Они бродили белыми ночами

По улицам прохладным и пустым,

А мир был утомительно печален,

Как будто недоволен прожитым.

 

С небес свисали тучи серой гривой,

Клянясь взорваться майскою грозой,

А на устах у девушки счастливой

Сияло Солнце дивною красой.

 

И наслаждаясь нежными речами,

Прижавшись в темноте к плечу плечом,

Они бродили белыми ночами,

Не думая, представьте, ни о чём.

 

Июль 1989, Ленинград.

 

 

Русский.

 

Я – русский, и это значит –

Вся жизнь – сплошное горенье.

Я – русский, и это значит –

К вершинам высоким стремленье.

 

Я петь не люблю гимнов –

Ни капли живого в граните.

Бездушье и мрак взаимно

Прочнейшей связаны нитью.

 

Люблю, когда резко, грубо

Рвут сети мещанства грозы.

Люблю целовать я губы

Девчонке златоволосой.

 

Хочу сочинить я песню,

Чтоб спели её на Невском,

Чтоб было от звуков тесно

В пространстве безмолвно дерзком.

 

Мне претят на лицах маски,

Мне в доме широком – узко.

Я верю душою в сказки.

И всё потому, что русский.

 

И жить не могу иначе,

Удачи прошу у Бога.

Я – русский, и это значит –

Трудна у меня дорога.

 

1989. Ленинград.

 

 

Смерть «Комсомольца»

 

Памяти экипажа субмарины.

 

Море в лучах пурпурных выглядело зловеще –

Чёрное с медным блеском, будто ворота тьмы.

Ветер пронзал до нитки, бил по лицу все хлеще,

Боже, как не хотели с жизнью прощаться мы.

 

Новость, как бичом,

Полоснула всех –

Запылал свечой

Концевой отсек.

 

Нас не слышит мир,

По спине – мороз.

Лишь летит в эфир

Бесконечный «SOS».

 

Но глядит без отчаянья

Смерти в лицо моряк.

Оборвалось молчание,

Кто-то запел «Варяг».

 

А мне сегодня снились нежные мамины руки,

Яркие летние краски и колокольный звон.

Над крышей стрижи носились, в прихожей жужжали мухи,

Было тепло, как в сказке, но оборвался сон.

 

Уже на исходе силы.

Жива лишь надежда, но …

Скоро нам всем могилой

Станет морское дно.

 

Холод сковал суставы

Телу в бушлате тесно.

Волны несутся лавой.

Всё…

              Оборвалась  песня.

 

Декабрь 1989.

 

*****

 

Нарисуй мне осенний дождь

На прозрачном листе бумаги,

Чтоб навек растворилась ложь

В каплях синей туманной влаги.

 

Пусть кружится в вальсе листва,

Сказка чудная станет былью,

И пустые наши слова

Журавли унесут на крыльях.

 

Пусть опустит кленовый лист

Мне в ладонь непоседа-ветер.

Будет день прохладен и чист.

Будет мир нерушим и светел.

 

1990.

 

*****

 

Я иду с головою в ночь,

Словно в омут невзрачно-мутный,

Чтобы тьма разлетелась прочь,

И зажглось на востоке утро.

 

Только злая метель не спит,

Бьёт в лицо леденящим ветром,

Круговерть до небес кипит –

Не видать впереди ни метра.

 

Я люблю этот зимний стон –

Он похож на заклятье рока,

Словно русский церковный звон,

Словно строчки поэмы Блока.

 

Кто-то прячет голову в щель

И считает, что это мудро.

Так живёт в порядке вещей

Грандиозный театр абсурда.

 

Я ж иду с головою в ночь,

Словно в омут невзрачно-мутный,

Чтобы тьма разлетелась прочь,

И зажглось на востоке утро!

 

Декабрь 1990 г.

 

******

Почему-то стихи не пишутся.

Рвутся струны, фальшивят клавиши,

М веселых песен не слышится

Ни о нынешнем, ни о давешнем.

 

Экстремисты жаждут анархии,

Об ушедшем мечтают бывшие,

И идут по Руси монахи,

Колокольный звон позабывшие.

 

Потакая безликому хору,

Первый съезд избранников нации

После долгих и жарких споров

Показали в прямой трансляции.

 

И смотрели люди безропотно,

Как в пылу жестокой полемики

Депутаты свистом и хохотом

Затыкали рот Академику.

 

Кто-то долго взывал к народу,

Пел хвалебные оды партии,

А в Полесье рождались уроды,

И сходили с ума их матери.

 

С недоступной трибунной выси

О стране размышлял политик.

Где же был ты, когда в Тбилиси

Солдатня разгоняла митинг?

 

У меня опускаются руки

В непонятном, немом бессилии.

Отчего же ты терпишь муки?

Где же гордость твоя, Россия? 

 

1990 г.

 

Журавли.

 

Марине Семеновне Левиной.

 

Похоронный марш –

                     разорви тишину,

Пусть печаль упадёт на лица.

Косяки журавлей

                     сквозь небес пелену

Потянулись к русской границе.

 

 

И похож на стон

                      их прощальный крик –

Расставание – хуже смерти.

Гнали прочь весь год

                      этот страшный миг,

Да зима довела, поверьте!

 

 

Опускаю глаза,

                      не могу смотреть,

Что же с нами со всеми станет,

Если Солнце не может

                       души согреть,

Если лёд вековой не тает?

 

 

И летят журавли

                       мимо брошенных хат,

Над унылой, спалённой нивой,

Из пучины бед,

                       сквозь смертей каскад,

В «рай» Нью-Йорка и Тель-Авива.

 

 

Но мечтаю

                       сквозь горькие слёзы я,

Что назад журавлиным строем

Вы вернётесь опять

                        в родные края

Через несколько лет – весною.

 

13. 08. 1990 г.